Газета основана в апреле
1993 года по благословению
Высокопреосвященнейшего
Митрополита
Иоанна (Снычёва)
«Горница»
«Чадушки»
«Правило веры»
«Соборная
весть»|
|
Газета основана в апреле |
|||
| НАШИ ИЗДАНИЯ |
«Православный
Санкт-Петербург»
«Горница»
«Чадушки»
«Правило веры»
«Соборная
весть» |
|||
Нельзя
сказать, что юбилей Николая Степановича Гумилёва был отмечен в России с
должной пышностью. Всё-таки что ни говори, а Гумилёв был всего лишь поэтом, к
тому же русским поэтом, а это сегодня не особенно ценится, и, следовательно,
круглая гумилёвская дата совершенно естественно прошла мимо взоров почтеннейшей
публики. И всё-таки подобное равнодушие удивляет, ведь ещё совсем недавно
Николай Гумилёв был официально признанным героем, борцом с большевизмом, великим
стихотворцем… Критики и журналисты изо всех сил творили гумилёвский миф и, надо
сказать, преуспели в этом. На публику Гумилёв был выведен как блестящий русский
офицер, путешественник, подпольщик-заговорщик, жертва кровавого режима — ну а
заодно и стихотворец, чьи стихи звучали почти так же приятно, как хруст
французской булки. Говорят, произведения Гумилёва были даже включены в какой-то
солидный сборник белогвардейской поэзии; составителей этого сборника нимало не
смущал тот факт, что «белогвардейский поэт» Гумилёв ни одного дня в белой армии
(даже в тыловых её частях) не служил, на территории, занятой белыми, не
проживал, всю Гражданскую войну очень смирно просидел в красном Петрограде,
трудился в советских учреждениях, читал стихи и лекции красным революционным
матросам и рабочим и ни разу — ни в стихах, ни в прозе, ни устно, ни письменно —
не выражал сочувствия Белому движению или неприятия большевистской власти. И
всё-таки он «белогвардейский поэт»! А как же иначе? Ведь такого определения
требовал гумилёвский миф. Согласно этому мифу Гумилёв просто не мог не быть
белогвардейцем — даже если он сам об этом не подозревал. Даже если о его
ненависти к большевикам говорила только эмигрантская поэтесса Ирина Одоевцева,
которая всю жизнь кормилась от корыта антисоветчины и, сидя в Европах, сочиняла
романы об ужасной жизни в Совдепии. Но ещё круче Одоевцевой, круче составителей
белогвардейской поэтической хрестоматии оказался наш журнал «Фома», где в
апрельском номере 2018 года чёрным по белому было написано:
«Портрет Ленина-антихриста угадывается в строках:
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число».
И далее о том, что «Ленин-антихрист» прочёл эти строки и скрежеща зубами приказал — немедленно!.. расстрелять!..
Ну вот просто слов нет. Ну вот просто покажи людям палец, и они увидят в нём намёк на что-то политическое. А стихотворение «Жираф» — это, видимо, намёк на сталинские репрессии: «Сегодня я вижу — особенно грустен твой взгляд…» — это потому он грустен, что героиня стиха ждёт визита агентов ГПУ.
Впрочем, чего не высосешь из пальца, если нужно непременно добыть доказательства антисоветских настроений поэта, а их нет, — ну просто нет и всё тут!
(Кстати, известно ли вам, что Гумилёв однажды написал возмущённую статью против белоэмигрантской лжи на Советскую Россию? Был такой факт, был!..)
— Да, но Гумилёва же большевики расстреляли!..
Да, с этим не поспоришь, но история эта настолько тёмная, что если начать в ней всерьёз разбираться, то очень скоро запутаешься среди противоречивых суждений, лживых свидетельств, поздних измышлений и т.д. Что там на самом деле произошло, мы, видимо, узнаем не скоро. Очень может быть, что это были какие-то масонские разборки: Гумилёв (выразимся осторожно) масонством не брезговал, а чекист Яков Агранов, ведший его дело, тоже был не чужд сему сообществу (за что, в частности, и пострадал при сталинских чистках). Очень может быть, что Гумилёв по врождённому авантюризму (что было, то было!) ввязался в какие-то мутные дела… Не знаем. Есть факт: в стихах Гумилёва не найти и намёка на белогвардейщину, — а ведь это кое-что да значит! Если поэт о чём-то молчит в своих стихах — значит, это не очень-то его и волнует. Ахматову вот волновало — так она то и дело пускала в стихах шпильки против советской власти, не боясь ни ГУЛАГа, ни расстрела. Что ж, Гумилёв был трусливей Анны Андреевны?
…Вот интересно: хотелось поговорить о поэзии Гумилёва, а приходится разбирать навалы либеральной антисоветчины, скопившейся вокруг его имени. И это неспроста… Это, увы, указывает на очень печальный факт: миф о поэте получился куда более ярким, чем его творчество. Одно дело — слушать рассказы о путешественнике и заговорщике, о блистательном офицере (которого на самом деле не хотели призывать на фронт из-за косоглазия), о победительном дон-жуане, и совсем другое дело — строчку за строчкой одолевать его сухие, не всегда грамотные, «умственные» вирши. Не думайте, что мы открываем Америку: о том, что Гумилёв — плохой поэт, было известно с самого начала его творческой работы. О нём весьма иронично отзывался, например, Блок, а, например, Корней Чуковский (в ту пору ещё не сказочник, а прославленный литературный критик, обладающий изумительным поэтическим вкусом), — Корней Чуковский просто в отчаяние приходил от стихов и теорий Гумилёва, болел сердцем, когда видел, как Гумилёв нападает на Блока: «Этот Сальери снова ополчается на Моцарта!..» Да что там: даже Ирина Одоевцева — сама не Бог весть какая поэтесса — и та приходила в изумление от манеры Гумилёва писать стихи — волевым усилием, мозговым штурмом. (Чтобы понять, что это была за манера, вспомните героя старой советской комедии: «Музыку надо не сочинять, а и-зо-бре-тать!» Вот и Гумилёв – изобретал свои стихи.)
Так что же, неужели мы не скажем ни слова доброго о Николае Степановиче Гумилёве — как бы там ни было, не последнем из русских поэтов? Ведь тот же «Жираф» — разве это не шедевр? Шедевр, ещё какой — одно из украшений русской поэзии. И разве только «Жирафа» можно похвалить? Нет, нет!.. Навсегда остаются в сердце такие гумилёвские строки:
Кончено время игры,
Дважды цветам не цвести.
Тень от гигантской горы
Пала на нашем пути…
Или это — угрюмо-умиротворяющее:
Мне снилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом,
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом…
А это как здорово:
Стать вольным и чистым, как звёздное небо,
Твой посох принять, о, Сестра Нищета,
Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,
Людей заклиная святыней креста!..
Или это — взрывающееся от жаркой экзотики:
Носороги топчут наше дурро,
Обезьяны обрывают смоквы,
Хуже обезьян и носорогов
Белые бродяги итальянцы…
Это — несколько неуклюже и неясно выраженное, но всё равно отличное:
Есть так много жизней достойных,
Но одна лишь достойна смерть,
Лишь под пулями в рвах спокойных
Веришь в знамя Господне, твердь.
И наконец (нет, не наконец, ещё много, много можно цитировать!):
Я знаю, что деревьям, а не нам,
Дано величье совершенной жизни.
На ласковой земле, сестре звездам,
Мы — на чужбине, а они — в отчизне…
Всё-таки была в нём искра Божия, была, и с каждым годом разгоралась всё жарче: первые его сборники поразительно беспомощны, но потом всё лучше и лучше, и можно предположить, что, проживи он ещё лет десять… Да что фантазировать. И того, что он успел написать, надолго хватит для русской поэзии.
Почему-то хрестоматийными стихами считаются не самые лучшие его стихи: деревянные «Капитаны», «Заблудившийся трамвай» — путаный-перепутанный, заблудиться в нём рискует только читатель, — или «Слово»… Вот взять из «Слова» уже цитированное нами четверостишие про седого патриарха (который точно не Ленин!) или предыдущую строфу:
А для низкой жизни были числа,
Как домашний подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передаёт…
Убейте меня, но я не понимаю, как это число может передавать оттенки смысла. Понимал ли это сам Гумилёв или написал так просто ради красного словца?
Нет, мне очень нравится «Память»:
Память, ты рукою великанши
Жизнь ведёшь, как под уздцы коня.
Ты расскажешь мне о тех, кто раньше
В этом теле жили до меня…
Удивительно сильное и красивое стихотворение, пусть даже чуть-чуть нарциссическое. А «Рабочий»?
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной…
И ведь действительно, жил же на земле рабочий, отливший ту самую пулю!.. Он и не знал, что ему посвящено отличное стихотворение…
А как не вспомнить его восхитительное хокку:
Вот девушка с газельими глазами
Выходит замуж за американца…
Зачем Колумб Америку открыл?
И теперь попробуй определи: что перевесит на весах поэзии — бесчисленные графоманские вирши или несколько ярких, тёплых, одушевлённых строк?
Как ни странно, хорошие стихи перевешивают. Человек, написавший
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный —
И прольётся с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвёл нежданно
Садом ослепительных планет…
Под конец хочу вспомнить анекдот из жизни Гумилёва — просто для того, чтобы вы лучше представили себе этого человека. Однажды в голодном 1918 году Гумилёв и Корней Чуковский читали лекцию перед красноармейцами. В качестве гонорара им выдали мешок муки — один на двоих. Была зима, красный Питер заметала метель. Гумилёв и Чуковский шли сквозь метель, почти не видя друг друга, и тащили за собой санки с мукой. По дороге они яростно заспорили о литературе и так разгорячились, что не заметили, как кто-то стащил их муку. Когда же пропажа стала явной, Чуковский застыл в горестной растерянности, а Гумилёв тут же ринулся на поиски похитителя — с диким воинственным криком. Догнал какого-то прохожего с мешком и напал на него. Прохожий победил, к тому же выяснилось, что это был его мешок, но Гумилёв был так воодушевлён битвой, что забыл и о муке. Чуковский вспоминает: «Он воротился ко мне триумфатором и, взяв за верёвочку пустые салазки, тотчас же возобновил свою обвинительную речь против символизма и против творчества Блока…»
Вот такой это был человек.
Алексей БАКУЛИН