Главная   Редакция    Помочь газете   Духовенство   Библиотечка   Контакты				Газета основана в апреле 1993 года по благословению  Высокопреосвященнейшего Митрополита  Иоанна (Снычёва)
НАШИ ИЗДАНИЯ	«Православный Санкт-Петербург»       «Горница»       «Чадушки»       «Правило веры»       «Соборная весть»

К оглавлению номера

У АНГЕЛОВ ПЕСНЯ — У ЦВЕТОВ КРАСОТА

Два отрывка из повести

Перед вами два отрывка из моей повести «Белягино сказание», посвящённой эпохе Крещения Руси. Сюжет её прост: на некий город, укрытый среди лесов, где власть находится в руках языческих жрецов, движется дружина, посланная из Киева князем Владимиром, чтобы сломить власть язычников и окрестить жителей города.

Действие первого отрывка разворачивается за стенами языческого города, в хоромах у верховного волхва Деда Горуха, которому здесь поклоняются как живому богу и который сам себя искренне считает богом. Дед Горух и его подручные волхвы рассуждают о христианстве: так ли оно опасно для язычников, как все о том говорят? Дед считает: нет, не опасно — против его тёмной силы не устоит никто из христиан.

Второй отрывок переносит нас в стан киевских дружинников. В этом стане есть двое совсем юных русских монашков, которых до крещения звали Первуша и Окунь, а после крещения — Никон и Алфей. О них и говорится во втором отрывке — об их детском, светлом понимании христианства, об их дружеских беседах и наивных богословских спорах.

1. КТО ДЕДУ ЛАДОШКУ ЩЕКОТАЛ?

— Слыхал, кто к нам подступает? — спросил Горух старого волхва Темняка. — Христьяне! А зачем они пришли, догадываешься?

— Неужто в свою веру нас обратить выдумали? — искренне удивился Темняк.

— Да уж, выдумали… Про Христа слыхал ли? То сила могучая!..

— Вот ещё!.. — надменно хмыкнул Темняк. — Этот-то нам и вовсе побоку. Его ж греки сочинили, а греки нам не указ!

— Гре-еки… — протянул Горух, мягко постукивая пальцами по столу. — Гре-еки… Ох и греки!.. Христьяне!.. Чего не придумают… Тут тебе не Перун, тут иная песня, со-овсем иная! А я тебе так скажу, Темняшка: пусть и христьяне будут! Да-а!.. Пусть будут! Пусть церкви свои строят, пусть Распятому славу поют — я ничего… Не в обиде. Мне, знаешь, ни жарко, ни холодно. Моя власть с того не поколеблется. Я крепко в людях сижу, — так крепко, что ежели начать меня выдёргивать… как траву худую, хе-хе… так выйдет, что… Вот — выдернули меня, а что осталось-то? А ничего не осталось. Голая земля. Мои корешки хоть тонки, да густы, зацепливы! Дёрнешь за сорняк, а вырвешь с ним и добрый колос. Я человека за самое сердце держу, — крепко держу! Вырвешь мою руку — и сердце у человека выдерется. Так, истинно так! И христьяне тут ничего поделать не смогут. Пусть хоть весь род славянский покрестят, пусть хоть всю землю, — ничто! Я тебе так скажу…

Горух придвинулся к Темняку и зашептал ему на ухо, прикрываясь ладонью, — но громко зашептал, так что, наверное, и на бабьей половине было слышно:

— Иной-то воображает себе, будто он Христу своему молится, — а это он мне поклоны кладёт! Хи-хи!.. Право!.. Право, так! Они ж глупые, люди-то! Ух, и глупые! Ни порошиночки ума ни у кого нету!.. Ни у кого, право!.. Что он там себе понимает? Что он Христу служит? Что заповеди Его блюдёт? Да тьфу!.. Он же левое от правого отличить не смыслит! «Я такой-сякой, я добрые дела творю, я душу очищаю!» Да ты научись сперва, что доброе, а что злое! Ты только вид видишь, а сути не постигаешь! Вот голодному хлебца подать — это добро? Ну конечно, добро! Да ты, глуп человек, не ведаешь ли, что убогому ты лишь корку сухую подал, а зато спеси своей целый каравай пожаловал! «Ух, мол, какой я щедрый да милостивый!» — и пошёл, нос к облакам воздев. И всё на этом, и тут твоё добро на нет сошло: бедный-то корочку грызёт, а спесь-то твоя каравай уплетает. Что? Не так разве? Другой почнёт хвалиться: «Я-де молюсь, я-де поклоны кладу!..» Да ты спеси своей поклоны кладёшь: два поклона положил и уже в небесных жителях себя числишь! А иной: «Я посты блюду, я не ем ничего!» Точно! Зубам-то ты отдых даёшь, а зато спесь свою перекармливаешь: мол, нет мне равных постников! И так все, все люди! Или, может, лгу я? А, Темняша? Все, и во всём, и всегда! Отыми у человека спесь — он тогда о добрых делах и не помыслит: на что ему и добрые дела, если ими спесь подкормить нельзя? А теперь вот и смотри, Темняша: когда человеку спесь глаза застит, тогда и последний умишко у него скукоживается. Он и без того глуп, а тут глупее глупого делается, и значит, взять его можно куды как легко! Вот он, гляди: оп-па!

Горух сложил ладонь чашечкой и хлопнул по столу, словно муху ловил.

— И всё! И весь ты наш! Со всеми твоими Христовыми поклонами! Спеси-то, брат Темняша, никто на земле не чужд. Никто! Это, думаю, ты и сам ведаешь не хуже моего! И выходит, что всякий из живущих у нас в кулачке сидит. Видишь? Вон они, копошатся, ручками да ножками сучат, ладонь мне щекочут!

Он показал Темняку сложенную ладошку, и тому впрямь почудилось, что в кулаке у Горуха мелко шебаршат сотни крошечных человечков.

— То-то! — Дед Лукарь как-то непристойно всхохотнул. — А ты говоришь… Не страшны нам христьяне!

2. ЦВЕТЫ — ЭТО АНГЕЛЫ

Монашков в княжьем стане не было: беззаботные Первуша и Окунь в ту пору совсем заплутали в прилудских лесах.

По дороге они обильно поедали чернику и малину, забираясь в самую чащу колючего малинника, и лица их были исполосованы синими и розовыми отметинами, пестрели пятнами комариных укусов и самими размазанными по щекам комарами… От полноты души монахи без умолку голосили, уже не заботясь о стройности пения, самые радостные псалмы; порой они даже рвали цветы и плели веночки, что уж было не только не по-монашески, но и вовсе не по-взрослому…

Потом они разговорились об ином.

— Слышь, Первуша!.. — сказал Алфей Никону, внимательно разглядывая сорванную ромашку. — Ты как об ангелах Божиих понимаешь?

Никон пожал плечами:

— Не знаю… Разве ангела понятием ухватишь? — они же тонкие… Их слышать можно, да только не ушами…

— Это ясно! — тряхнул головой Алфей. — А можно и видеть.

— Как?

— В подобиях. Цветы — чем не ангелы?

Никон тоже сосредоточенно уставился на ромашку, тронул её пальцем, щёлкнул по золотой макушке…

— Понял, да? — спросил Алфей. — Понял? Вот она стоит и молчит… А сама — живая! А сама — красивая! Но кто же увидит её красу в эдакой глухомани? Ведь никто! Если бы мы с тобой не пришли, так и отцвела бы без людского глаза. Для кого ж она росла? Для кого красивой была? У цветов красота — точно у ангелов песня. Вот он летает там, в небе, — и поёт, а люди не слышат, не чуют, бродят себе смурные… А он — поёт, ликуя. А цветок — цветёт и тоже ликует ангельским ликованием.

— Ну ангел ясно Кому поёт… — пробурчал Никон, не до конца понявший мысль товарища.

— Так и цветок Ему же цветёт! — воскликнул Алфей, хлопнув себя по колену. — Смотри: чистые оба, безгрешные оба, красотой оба исходят!.. Да в чём разница-то между ними? В чём, скажи!

Никон сурово поджал губы, выдернул ромашку из земли и ткнул пальцем в корешки, с которых сыпалась чёрная земля:

— Вот тебе разница! Эка чернота! Эка грязь!

Алфей огорчился:

— Ну так что ж!.. Корни — обычное дело… А может, и у ангелов какие-нибудь корешки имеются… Тоже ведь растут из чего-то, питаются чем-то… Раз Божья тварь — значит, не может не расти, не может не питаться… Не по-нашему это у них происходит, а всё-таки…

— Да ты посмотри, какие они грязные! — Никон сунул ромашку корнями вперёд под нос Алфею.

— Это не грязь! — Алфей возмутился до глубины души. — Какая это тебе грязь? Это земля святая! Землица-матушка!

Никон лишь мрачно усмехнулся в ответ:

— Во-во! Сказал так сказал! «Святая!..»

Алфей огорчился:

— А что ж, не святая разве? Разве одни люди святыми бывают? И святые люди из той же земли слеплены… И цветы безвинные из неё же растут…

И они опять пустились на поиски Романова стана…

Алексей БАКУЛИН