Главная   Редакция    Помочь газете   Духовенство   Библиотечка   Контакты				Газета основана в апреле 1993 года по благословению  Высокопреосвященнейшего Митрополита  Иоанна (Снычёва)
НАШИ ИЗДАНИЯ	«Православный Санкт-Петербург»       «Горница»       «Чадушки»       «Правило веры»       «Соборная весть»

К оглавлению номера

УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ

Когда-то в начале 90-х, когда только-только окрестился и начал понемногу ходить в церковь, одна старушка посоветовала мне:

— Если у тебя случится какая неприятность, ты иди сразу в Николо-Богоявленский собор! Там найдёшь такую икону Божией Матери — называется «Утоли Моя Печали». Помолись перед ней — и Владычица любую твою печаль утолит! Это я по себе знаю.

Неприятностей в жизни всегда хватает, поэтому я не замедлил по старушкиному совету отправиться в Николо-Богоявленский собор. Икону, хоть не сразу, но нашёл — она была в левом приделе, в глубине, скромненькая, неярких красок, небольшого размера, и весь образ дышал таким тихим смирением, что я, в ту пору ещё не привыкший к смиренной силе православия, даже слегка усомнился: а этот ли образ имела в виду старушка? Тем более что и народ вокруг неё не теснился, и свет на неё не падал, и вообще если бы не та бабушка, я бы в жизни не задержался возле такой невзрачной иконы. Так мне всё это увиделось тогда.

И вы, наверное, думаете, что сейчас последует рассказ о каком-нибудь чуде, последовавшем после молитвы у чудесного образа, — но нет. Никаких чудес у меня с этой иконой не связано. Да и в Николо-Богоявленском соборе бываю не так чтобы очень часто. И всё-таки… Всё-таки остался у меня в сердце этот образ Божией Матери. Так, что когда вижу Николо-Богоявленский собор, думаю не о чём другом, как только: «Здесь «Утоли Моя Печали» живёт…» И если спросить: «Какие петербургские богородичные иконы тебе ближе всего?» — вспомню, во-первых, Казанский образ в Казанском соборе, а во-вторых, «Утоли Моя Печали»…

Само название иконы уже как-то утешает, уже веет материнским теплом и ещё чем-то древним, но родным, своим по сердцу. Лик Божией Матери на ней исполнен глубокого сочувствия: Пречистая словно грустит вместе с тобою, словно переживает за твои неудачи, но за этой грустью чувствуется и сила, и готовность утолить твою печаль. Там даже молиться хочется не словами, а взглядом, дыханием, сердцебиением, — такая молитва тоже бывает. Хотя и словами, конечно, можно молиться: тропарь иконе очень умилительный, тёплый, сердечный:

«Утоли́€ боле€зни многовоздыха€ющия души́ моея€, Утоли€вшая всяку слезу€ от лица€ земли€, Ты бо челове€ков боле€зни отго€ниши и гре€шных ско€рби разруша€еши, в Тебе́ бо вси стяжа€хом наде€жду и утвержде€ние, Пресвятая Мати Де€во».

Сам-то образ, первый его список, видимо, не очень древний — его в Москву привезли казаки из удачного похода, привезли как воинский трофей царю Михаилу Феодоровичу, первому государю из династии Романовых. Было это в XVII веке, в 1640 году. Говорят, что от того московского образа творились обильные чудеса — и сразу по его прибытии в Первопрестольную, и потом, уже в послепетровские времена. Чудеса эти записывались, и запись та бережно хранилась в храме, — но Владычица, видимо, не пожелала, чтобы слава этого Её образа гремела по стране, — нет, пусть икона будет тихой, смиренной, не всем явной, — и как-то при пожаре список чудес, ведшийся много лет, сгорел начисто.

И всё-таки та, первая икона до сих пор жива, и найти её можно в московском храме во имя Святителя Николая в Кузнецкой слободе. И если вам непременно хочется услышать о чудесах, то вот один такой рассказ.

Антонину Всеволодовну Крупенкову, пенсионерку, москвичку, как и многих из нас, привело в храм серьёзное заболевание.

— Такие приступы были, криком кричала. Камни в почках, врачи уже и операцию назначили. А я как-то племянника на Павелецкий вокзал провожала, у них по этой дороге дача. Проводила и решила пройтись до метро «Новокузнецкая», уж очень денёк хорош был. И ноги сами к храму привели. Был четверг, читали акафист. Я в сторонке встала и всплакнула. Очень боялась предстоящей операции. Женщина рядом шепнула: не плачь, мол, а молись. А как молиться? Начала: «Божья Матерь, избавь от операции, не перенести мне её, возраст…» А слёзы ручьём льются… Поплакала, пришла домой и чувствую, будто легче мне стало. Потом заметила: нет тянущей боли внизу живота. Я опять к «Утоли Моя Печали». Попросила маслица от лампады перед иконой и стала это маслице добавлять по капельке в пищу. Пришла уже за направлением на операцию, врач контрольное обследование сделал и смотрит на меня с удивлением: «Что-то я ничего не пойму, что-то я никакого камня у вас не вижу». Я опять в слёзы: «Доктор, меня Божья Матерь исцелила». Стала и ему советовать: «Если у вас, доктор, что-то болит, сходите в храм Николы в Кузнецах». А он рассердился: не верю, говорит, я никаким иконам. А сам пустую бумажку в руках крутит, надо писать направление на операцию, а камня нет…

Это было в Москве. Наверное, и у нас в городе многие могли бы рассказать, какую помощь получили они по молитве у этого образа — того, что в Николо-Богоявленском, или в любом другом петербургском храме…

А я хочу рассказать такую историю.

Как-то, придя в собор, я по своему обычаю сразу пошёл к дорогой мне иконе. К ней вплотную стоял какой-то мужчина и сосредоточенно молился. Я прочитал про себя тропарь, постоял, помолчал, вздохнул… Хотел приложиться к иконе — и не смог: мужчина всё не отходил от неё. «Ладно, подожду!» Вот и жду — минуту, другую… Нет, не дождаться. Решил поклониться и уйти, но тут богомолец всё-таки уступил мне место, а когда я приложился, он неожиданно спросил:

— Что, много печалей-то?

— Да как сказать… Хватает.

И видя, что он ждёт продолжения разговора, добавил:

— Как и у вас, наверное.

— У меня… У меня печалей нет. У покойника какие печали?

Мне стало слегка не по себе: мой собеседник не казался шутником, да и не место было для шуток… А он, заметив моё смущение, слегка махнул рукой:

— Да не бойтесь, я не сумасшедший. И не оживший мертвец, разумеется. Просто… Вот послушайте, если у вас есть время. Мы с вами, кажется, одногодки? Я 1965 года, а вы?

— Шестьдесят четвёртого…

— Ну я же говорю, одногодки. Нам с вами выпало родиться в самом начале удивительной эпохи. Что бы там сейчас ни внушали всяким бумерам и зумерам, но то было если не самое счастливое, то самое мирное, спокойное, уверенное в себе время в ХХ веке. И мы росли такими — спокойными, уверенными в себе, не подозревающими о том, что может грянуть катастрофа. А она, как вы знаете, всё-таки грянула… Мир, в котором мы жили, стремительно обрушился, и мы вдруг обнаружили себя среди бесконечных развалин. Правильно я говорю? Вы тоже так это видите?

— Да, именно так.

— А видите ли вы, что развалины эти были не только вокруг нас, но и в нас самих? Я бы даже сказал: в первую очередь в нас самих! Мы росли, формировались как личности, имели какие-то устремления, какие-то идеалы… И вдруг — где всё это оказалось? Нет, хорошо тем, у кого никаких идеалов не было: они просто перешагнули через труп страны и побежали дальше, им даже легче стало бежать. А нам-то каково?

— То есть вы были настоящим, идейным коммунистом?

— Да при чём тут именно коммунизм? Я просто жил в стране и не отделял себя от неё. А страна вдруг погибла. И я, как не догадавшийся отделиться, погиб вместе с нею. Вы это можете понять?

— Ну в какой-то мере да…

— В какой-то мере!.. Ну если вы в какой-то мере, то я — целиком и полностью. Всё, что было во мне лучшего, стало ни к чему непригодным. А всё, что было худшего, — осталось. Это и есть смерть: душа улетает, а труп остаётся. Труп в данном случае — это вся мерзость, которая в моей душе (как, извините, и в вашей, как и в любой другой) накопилась за годы жизни. И заметьте себе: если наши лучшие качества пошли псу под хвост, то худшие получили возможность беспрепятственно развиваться. Имелась в тебе склонность к жестокости — пожалуйста, иди к браткам, устраивай кровавые разборки; ты был слегка жадноват — открывай бизнес, причём по возможности не такой, который что-то производит, а такой, что делает деньги из воздуха. Ты был хитёр — для всевозможных мошенников все пути стали открыты… Блуд? О, об этом и говорить нечего: в СССР-то секса не было, а уж в РФ эту беду легко преодолели!.. И так далее, и так далее… Наши трупы начали пухнуть и разлагаться. В один из моментов я это понял совершенно отчётливо — я ощутил себя живым мертвецом. Понял, что ничего во мне не осталось, что можно было бы счесть жизнью. Вы ведь согласны с тем, что ходить туда-сюда, регулярно потреблять продукты, сидеть в интернете и что там ещё — это не жизнь? Но ведь если бы только этим ограничивалось!.. Мы же ещё и «творим дела смерти» — так это, кажется, называется? Однажды я это понял…

— И что же дальше?

– Вы так задаёте вопросы, словно вы судья, а я — на скамье подсудимых. Думаете, всё, что я говорил, вас не касается? Вы так и остались бодрым советским живчиком? Позвольте вам не поверить. У нас никто не пережил 90-е годы. Умерли все. Ну кроме тех, кто и раньше был мёртв, — но таких было не так уж и много. Такая бомба разорвалась, что никто спастись не сумел.

— Как-то жутко такое слышать…

— Жутко слышать? А чувствовать это постоянно, день и ночь — каково?

— Нет, я вас понимаю, я вам сочувствую…

— …но помочь ничем не могу — так, что ли? Действительно, вы не можете. Вот Она — может!

И мой собеседник повернулся к иконе, перекрестился и продолжал:

— Верю, что может. Но только вера моя пока слаба. С тех пор, как я ощутил себя мертвецом, я год за годом мучительно пытаюсь воскреснуть. Вот именно: вся моя жизнь в последние лет десять — это мучительные попытки воскреснуть. Пока, признаюсь, безуспешные — вот какая печаль. С этой-то печалью я к ней и хожу: утоли моя печали, Владычица! Я сейчас думаю, что даже если бы не было перестройки, если бы вместо Горбачёва пришёл кто-то дельный, умный, талантливый, всё равно мы бы вымерли, не в 90-е, так позже, не разом, так постепенно. Без Неё — непременно вымерли бы. А сейчас — воскреснем ли? С Нею — да! Да что-то я не вижу потока желающих воскреснуть, а воскресать в одиночку — толку мало.

— Ну что ж, — заметил я. — Мы и сами-то ещё не ожили. Давайте пока попробуем в одиночку — может быть, тогда и увидим, как другим помочь?

— Попробуем, — согласился он, уходя, и вскоре исчез из виду.

Алексей БАКУЛИН